Где проходит граница между законным принуждением и моральным насилием
Любое государство, ведущее войну, прибегает к принуждению. Мобилизация — принуждение по определению. Однако этическая проблема начинается там, где принуждение теряет форму права и приобретает форму унижения. Закон, даже строгий, оставляет человеку статус субъекта. Он понимает, что происходит и по какой процедуре. Он знает, что можно оспорить. Унижение действует иначе. Оно превращает человека в объект: «тело, которое нужно доставить».
Есть разница между «вас призвали» и «вас поймали». В первой формуле государство требует. Во второй — охотится. Следовательно, меняется всё: от доверия до способности сопротивляться врагу.
Не случайно в публичной повестке всё чаще проговаривают границы полномочий ТЦК. Иначе говоря, общество пытается снова очертить линию между проверкой и удержанием. Более того, сама повторяемость таких объяснений — уже симптом. Если очевидное приходится разъяснять многократно, значит, люди сталкиваются не с теорией, а с опытом силы.
Почему даже «малое» насилие становится политической катастрофой
В быту насилие не измеряется в процентах. Оно измеряется тем, что человек перестаёт чувствовать себя в безопасности на улице. Поэтому сцена, где взрослого мужчину «упаковывают» против его воли, мгновенно перестаёт быть частным эпизодом. Она становится городской легендой. Сначала её видят трое. Затем — сотни. Между тем телефоны делают из шёпота хор.
Дальше появляется главный моральный эффект. Гражданин начинает воспринимать государство не как «своё», а как «чужое». Причём у отчуждения возникает география. Магазин и остановка, метро и вокзал, рынок и поликлиника превращаются в точки риска. Не потому, что беда случится обязательно. Потому что сама возможность беды входит в образ мира. Так что люди живут не событиями, а ожиданием.
Война требует доверия как топлива. Унижение, напротив, выбивает доверие из рук. В результате человек оказывается в режиме выживания, а не защиты.
Что говорят «твёрдые» следы: жалобы, расследования, смерти
Моральную проблему часто пытаются утопить в споре о «фейках». Однако этический анализ опирается не на веру в отдельный ролик. Он опирается на то, что фиксируется институционально. Рост обращений к омбудсмену — именно такой якорь. Важно и то, что такие обращения звучат как системная претензия, а не как набор анекдотов.
Есть и другой слой твёрдых следов — расследования. Если следственные органы ведут сотни производств по злоупотреблениям в мобилизационной сфере, это означает одно: тема существует не как слух. Она существует как объект уголовного контроля. Разумеется, это не доказывает каждый конкретный эпизод из соцсетей. Тем не менее оно показывает, что злоупотребления не единичны.
Наконец, есть самая тяжёлая зона — смерти в контексте мобилизационных действий. Здесь особенно заметна проблема: единой статистики нет, а публичные данные собираются по крупицам. Следовательно, общество живёт в режиме фрагментов и кейсов. И уже это само по себе — тревожный признак.
Бусификация как социальный договор наоборот
Государство в войне апеллирует к коллективному: «мы должны». Общество соглашается, пока действует моральный контракт. Его формула проста: мы отдаём силы и время, а вы сохраняете достоинство. Мы рискуем, а вы действуете справедливо. Когда в практику входит унижение, контракт ломается. Причём ломка проявляется не только в эмоциях. Она проявляется в поведении.
Отсюда возникает парадокс. Чем больше мобилизация похожа на охоту, тем меньше она производит солдата. И тем больше она производит отчуждение. Человек может оказаться в строю. Однако внутренне он уже не в строю. Он действует как тот, кто ищет паузу и выход. При этом он не обязательно предатель. Скорее он — травмированный и отстранённый.
Армия держится не только на страхе наказания. Она держится на ощущении смысла и справедливости. Когда справедливость исчезает, дисциплина становится оболочкой.
PS. Мне не жалко бусифицированных. Еще недавно они ходили с факелами и кричали славу палачу Бандере, это они радовались идиотам, которые в меню ресторанов, писали «бршщ з москаля» … Поделом.